Стих про обиженного

Закрыть ... [X]

Лариса Миллер «Стихи гуськом»

Книга XVI: август-сентябрь 2013 г.

 

30 сентября 2013 г

«А у меня всего одна…», читает Автор:

 

А у меня всего одна

Картина в рамке побелённой:

Июньский день и сад зелёный

В квадрате моего окна…

И дуба тень. И дома тыл.

Забор. А ниже, где художник

Поставить подпись позабыл, —

Омытый ливнем подорожник.

 

29 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «Шуршат осенние дожди, целуя в темя…», читает Автор:

 

Шуршат осенние дожди,

Целуя в темя.

Ещё немного подожди,

Коль терпит время.

Ещё немного поброди

Под серой тучей,

А вдруг и правда впереди

Счастливый случай,

И всё текущее не в счёт -

Сплошные нети.

А вдруг и не жил ты ещё

На белом свете,

Ещё и музыка твоя не зазвучала...

Надежду робкую тая,

Дождись начала.

 

 28 сентября 2013 г.

 

На исходе сверкнувшего лета,

На излёте блеснувшего дня,

И в конце письмеца и куплета

Что поставить – спросите меня.

Я отвечу вам: только не точку,

Точка – это погибель и мрак.

Пусть венчает и лето и строчку,

И судьбу вопросительный знак.

Изумлённый, всегда изумлённый,

Не понявший почти ничего,

Как в загадку и тайну влюблённый

В эту жизнь - ставьте только его.

                                      2013

 

                  «В тоске неизъяснимой…»

                                             И.Бродский

                  «А он глядит в пространство»

                                         Б.Окуджава

Гляди, любовь, гляди в пространство.

Ведь ты – чистейшее шаманство

И любишь лишь одну себя

И сохраняешь постоянство,

Себя лишь преданно любя.

Гляди, любовь, гляди же мимо

Его, её. Неуловимый

Твой взгляд по мне скользил не раз

И наградил неизъяснимой

Тоской и от неё же спас.

                            2013

 

Не умереть – сойти на нет,

Как музыка, что отзвучала,

Чтоб завтра зазвучать сначала…

Не умереть – простыть, как след,

И, как заря, отполыхать,

Исчезнуть, как за тучей просинь,

Как ветер, что затих и бросил

На окнах штору колыхать.

                            2013

 

И не хождение по мукам,

А игры с серебристым звуком,

Несущимся со всех сторон,

Над твердью, что глядится люком

Зияющим под сенью крон.

Испытывать не страх, а склонность

К тому, чтобы любить бездонность,

Недосягаемость всего

И зыбкость, неопределённость

Существованья своего.

                         2013

О ТОМ, О СЁМ:

ДАЙТЕ «ЛЯ»

Оскар Уайлд. Письма. – «Аграф». М. 1997

Елена Макарова. Преодолеть страх или искусствотерапия. – «Школа-пресс». М. 1997

Передо мной недавно изданная книга писем Оскара Уайльда. Читаю и перечитываю самое длинное и самое потрясающее из его писем – исповедь “De profundis”, дошедшую до нас “из мрачных пропастей земли”, из заточения, из бездны, из глубины отчаяния. Можно ли быть откровенней и беспощадней к самому себе, чем автор письма? С предельной искренностью, “с последней прямотой” пишет он о своей трагической и болезненной любви к неврастеничному и самовлюблённому юноше, сыгравшему роковую роль в его жизни, о горьких обидах, унижении, прощении, вере, безверии, силе и бессилии. Но о чём бы ни писал Оскар Уайльд, как бы ни выворачивал душу наизнанку, его письмо - катарсис.

О Боже, дай мне сил глядеть без омерзенья

На сердца моего и плоти наготу.

Эти строки Бодлера приводит в своём письме “редингский узник”. Да, нагота сердца здесь беспредельна. Но нагота эта отличается от модного нынче духовного стриптиза, как небо от земли. Здесь каждое слово выстрадано и оплачено самой жизнью. И не омерзение вызывает оно, а совсем иные чувства - сострадание и даже радость, которую невольно испытываешь, попадая под обаяние богато одарённой и масштабной личности. “Я” несчастного узника включает в себя мириады миров. В его предельно личном письме множество удивительных по насыщенности страниц о природе искусства и человека, о превратностях судьбы, о религии, об Иисусе Христе, который “несёт в себе все яркие краски жизни: таинственность, необычайность, пафос, наитие, экстаз, любовь. Он взывает к ощущению чуда и сам творит то единственное состояние души, которое позволяет постигнуть его. И я, – пишет далее О.Уайльд, – с радостью думаю о том, что если сам он “из фантазий создан одних”, то ведь и весь мир создан из того же материала”.

Почти одновременно с томиком писем Оскара Уайльда я читала мудрую и талантливую книгу Елены Макаровой “Преодолеть страх или искусствотерапия” – о врачевании души ребёнка с помощью искусства. Что общего между этими книгами? Эти книги, говоря словами Елены Макаровой (но в ином контексте), ”улучшают атмосферу, обезвреживают её, как кварцевая лампа жилое помещение”. Обе они – о первых и последних вещах: о познании мира и самого себя, о бездонных провалах человеческой психики и о высотах духа.

Одна из глав книги Елены Макаровой, удивительным образом перекликаясь с приведённой выше цитатой из письма О.Уайльда, называется “Не мешай завивать фантазии”. Описывая свой многолетний – сперва российский, позже израильский – опыт, автор живо и поэтично рассказывает о том, как с помощью рисования, лепки, сказок, стихов и всяческих фантазий возвращала детям то, что дала им природа, но отнял тяжёлый стресс, нередко возникающий при взаимодействии с жёстким и жестоким миром взрослых. Сколько раз убеждалась Елена Макарова в том, что ребёнок, которого считали олигофреном и держали в интернате для умственно отсталых, оказывался вполне нормальным, а иногда и весьма одарённым. Единственно, чего ему не хватало, так это внимания и любви. Получив то и другое, он становился таким, каким его замыслил Господь – творцом, фантазёром, художником. А главное, обретал веру в себя. Елене Макаровой приходилось работать с самыми разными детьми: и с заласканными, избалованными, и с ничейными, “отказными”. Она находила ключик к каждому и врачевала любую душу. Единственно, что ей удавалось с трудом или не удавалось вовсе – это справляться с тупой и упрямой казённой машиной, калечащей детские души. Невозможно спокойно читать о её безуспешной борьбе за весёлого и чуткого мальчика Тёму, которого московский специнтернат уже через два года превратил в мрачного подростка с больной психикой.

Как тут не вспомнить о другой казённой машине – машине уничтожения, безотказно действовавшей в годы Второй мировой войны? Эпиграфом к книге Е.Макаровой служат отрывки из письма художницы Фридл Диккер-Брандейсовой, погибшей в газовой камере в 1944г. (снова – письмо и снова – “De profundis”): ”Вы спрашиваете, что значит для меня Бог. Трудно ответить. Может быть, Бог – это мера, без которой всё идёт наперекос”. И это написано в 41-м кромешном году, в мире, где всё было БЕЗМЕРНО: страдание и сострадание, жестокость и милосердие, отчаяние и стойкость. Фридл, написавшая, что Бог – это мера, жизнью своей опровергла собственные слова. Её отзывчивость, самоотверженность и сила духа не знали меры. Попав в концлагерь Терезин, она стала учить детей рисованию. В немыслимых условиях гетто перед лицом неотвратимой гибели узница давала маленьким узникам уроки композиции и цвета. Но не столько рисованию учила детей Фридл, сколько свободе, независимости и человеческому достоинству. Фридл вошла в газовую камеру вместе со своими учениками. Спустя годы и годы Елена Макарова сумела собрать рисунки погибших детей и сделать уникальную выставку, которую увидели в Израиле, Германии и других странах.

Только две из семидесяти девяти глав книги посвящены Фридл, но её присутствие ощущается на каждой странице, становясь тем камертоном, тем незыблемым “ля”, с помощью которого происходит настройка души. Как же он необходим - подобный камертон, чистый звук, не дающий сфальшивить. “Слово нужно настраивать, как скрипку”, - писал О.Уайльд. И душу тоже.

1997

27 сентября 2013 г.

Лариса Миллер «И в черные годы блестели снега…», читает Автор:

 

И в черные годы блестели снега,
И в черные годы пестрели луга,
И птицы весенние пели,
И вешние страсти кипели.
Когда под конвоем невинных  вели,
Деревья вишневые нежно цвели,
Качались озерные воды
В те черные, черные годы.

 

 26 сентября 2013 г.

Лариса Миллер «Но в хаосе надо за что-то держаться…», читает Автор:

 

 

Но в хаосе надо за что-то держаться,

А пальцы устали и могут разжаться.

Держаться бы надо за вехи земные,

Которых не смыли дожди проливные,

За ежесекундный простой распорядок

С настольною лампой над кипой тетрадок,

С часами на стенке, поющими звонко,

За старое фото и руку ребенка.

 

 25 сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «И через влажный сад, сбивая дождь с ветвей…», читает Автор:

 

И через влажный сад, сбивая дождь с ветвей,

Через шумящий сад, где вспархивает птица,

Бежать вперед, назад, вперед, левей, правей,

Вслепую, наугад, чтоб с кем-то объясниться...

 

Что, кроме бедных слов, останется в строках?

Твержу: «Затменье, бред, безумие, затменье...».

Сладчайшая из чаш была в моих руках,

И ливня и ветров не прекращалось пенье.

 

Лишь тот меня поймет, кто околдован был,

В ком жив хотя бы слог той повести щемящей,

Кто помнит жар и лед, кто помнит, не забыл,

Как задохнуться мог среди листвы шумящей.

 

24 сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «Всё угасает, чтоб вновь озариться…», читает Автор:

 

Всё угасает, чтоб вновь озариться,

Всё процветает, чтоб вновь разориться,

Всё зачинает, чтоб вновь погубить…

Ангел мой ласковый, дай долюбить.

Разве затем и закаты и зори,

Дробь соловья и черёмухи море,

Дней разномастных несметную рать

Ты подарил, чтобы всё отобрать?

 

 23 сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «Не бывает горше мифа…», читает Автор:

 

Не бывает горше мифа,

Чем про бедного Сизифа.

Все мы летом и зимой

Катим в гору камень свой.

Не бывает хуже пытки,

Чем никчёмные попытки,

Зряшний опыт болевой,

Труд с отдачей нулевой.

 

 22 сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «О, Господи, опять спешу и обольщаюсь…», читает Автор:

 

О, Господи, опять спешу и обольщаюсь

В короткий зимний день никак не умещаюсь,

И забегаю в те грядущие мгновенья,

Где ни души пока, ни ветра дуновенья,

Ни звука, ни звезды, ни утра полыханья,

Но где уже тепло от моего дыханья.

  

21 сентября 2013 г.

 

А дверь запрёшь – оно влетит в окно.

А что это – летучее оно?

Шум городской, бездомные ветра,

Безумные, особенно с утра,

Мелодия на флейте, на трубе

И нечто небывалое в судьбе,

Плач осени, раздетой догола,

И пёрышко  небесного крыла?

                                  2013

 

День так прозрачен. Сквозь него

Видны все дни до одного:

Все те, что будут, те, что были,

И те, что мы почти забыли,

Луч бывший, будущая тень –

Всё видно сквозь прозрачный день.

                                              2013

 

Надеюсь, когда люди умирают,

От дома ключ у них не отбирают?

Кто знает, как всё сложится у них,

Когда оставят их совсем одних.

Кто знает, как всё может обернуться.

Я, например, планирую вернуться

И в летний день, а, может, под шумок

Дождей осенних вставить ключ в замок.

                                                  2013

 

Все земные блага ручейками меня огибают,

Но зато знаю я, как весной от любви погибают

Те, кто призван сюда, чтоб летать и влюбляться, и петь,

Но зато мне известно, как голос способен звенеть,

И как трудно пареньем и пеньем вполне насладиться,

И как крылья слабеют и никнут, и голос садится.

                                                             2013

 

О ТОМ, О СЁМ:

ВОСПОМИНАНИЯМ ПРЕДАТЬСЯ

Тамара Петкевич. Жизнь – сапожок непарный. – «Астра-Люкс. Атокс». Санкт-Петербург. 1993

Григорий Померанц. Записки гадкого утенка. – «Московский рабочий». М. 1998

Сейчас многие признаются, что перестали читать беллетристику, что документальная проза, воспоминания волнуют куда больше. Причина, наверное, в том, что в эпоху нестабильности, когда на дорогах жизни особенно сильно трясёт и мотает, читать вообще трудно: строчки прыгают, глаза быстро устают, невозможно сосредоточиться. И требуется какой-то чрезвычайно мощный стимул, чтоб всё-таки читать: ну хотя бы неожиданно полученное письмо. Роль такого письма могут сыграть и чьи-то воспоминания. Причём, чем ярче и масштабнее автор, тем острее чувство сопричастности у читателя. И вовсе неважно, где и когда происходили описанные события. Важно лишь, что речь идёт о взаимоотношении живой души с реальной жизнью. Эти невымышленные, взаправдашние взаимоотношения и есть то насущное чтение, которому и тряская дорога не помеха.

В этом году я держала в руках два таких, будто мне адресованных письма – две мемуарные книги: “Жизнь – сапожок непарный” Тамары Петкевич и “Записки гадкого утёнка” Григория Померанца. Оба автора много старше меня, прошли лагеря, ссылку, а Григорий Померанц ещё и войну. Но проживи они совсем другую жизнь – менее насыщенную событиями, менее драматичную – мне и тогда было бы интересно следить за их судьбой. Почему? Потому, видимо, что авторам этих книг внятна тайнопись жизни. “Мэнэ, мэнэ, тэкэл, фарэс”, – вот какую надпись различают тайновидцы там, где другие видят лишь обыкновенную известковую стену. И не только различают, но и пытаются прочесть. Это редкое свойство. Недаром вавилонский царь Валтасар обещал облечь в багряницу и возложить золотую цепь на шею того, кто сумеет истолковать загадочные письмена. Интересны не сами события и перипетии – пусть даже значительные, из ряда вон выходящие. Интересно то, как их воспринимает личность в контексте времени и вечности. Жизнь постоянно подаёт нам знаки, которые мы ослеплённые и замороченные реально происходящим, далеко не всегда замечаем. Но разговор о зримом и явном интересен лишь тогда, когда ведёт его человек, чувствующий присутствие незримого и неявного, некого скрытого смысла, который может оказаться важнее очевидного. Такой человек вовсе не обязан уметь читать и правильно толковать тайнопись жизни. Достаточно того, что он ведает о ней… “Всё решённое и разрешимое, – пишет Померанц, – только отдых на пути в Египет. Неразрешимое сильнее всех наших решений. Но созерцание неразрешимого даёт силы и способность вспыхивать от вечного огня”.

Сам факт рождения ещё не есть гарантия того, что ты жив. К жизни надо пробудиться, что требует времени и усилий. Воспоминания дают возможность узнать, как это происходит у других, увидеть каким образом человек сохраняет жизнеспособность и витальность в нечеловеческих условиях. “Постоянным напряжением, постоянным вызовом была война. Я был счастлив по дороге на фронт, с плечами и боками, отбитыми снаряжением, и с одним сухарём в желудке, - потому что светило февральское солнце и сосны пахли смолой. Счастлив шагать поверх страха в бою. Счастлив в лагере, когда раскрывались белые ночи. И сейчас, в старости, я счастливее, чем в юности. Хотя хватает и болезней и бед. Я счастлив с пером в руках, счастлив, глядя на дерево, счастлив в любви”.

Тамара Петкевич погибала и воскресала несколько раз. Иногда казалось, что воскрешение невозможно, но оно происходило. Возвращалось всё: красота и молодость, талант любить и способность откликаться на чужую боль. Читая её книгу, я то и дело ловила себя на мысли, что так не бывает, что не может один человек столько вынести и при этом сохранить душу и желание жить. Если бы это была беллетристика, я заподозрила бы автора в отсутствии чувства меры и реальности. Но я читала книгу подлинной жизни, написанную человеком мудрым страстным и обладающим неисчерпаемым запасом жизненной энергии.

Не так давно в “Лит. газете” была опубликована статья о мемуарном жанре. К сожалению, я не запомнила ни фамилии автора, ни упомянутых им книг и имён. Помню только уничижительный в отношении самого жанра тон статьи. Автор высказался в том духе, что писать о себе любимом – последнее дело. Вполне возможно, что речь шла о тех, кто и впрямь слишком нежно к себе относится. В воспоминания, о которых я веду речь, есть только одна избыточная любовь – любовь к жизни. А любить её, не дорожа своим прошлым и своим, пусть даже наигорчайшим опытом, невозможно. Любить – значит внимательно вглядываться в предмет любви, постоянно его изучая. И можно ли изучить кого-нибудь лучше, чем самого себя? Можно ли о ком-нибудь, кроме самого себя, говорить столь же откровенно и беспощадно? “И горько жалуюсь, и горько слёзы лью, но строк печальных не смываю”. И слава Богу. Они нам очень нужны – эти строки.

1998

20 сентября 2013 г.

Лариса Миллер «Мелким шрифтом в восемь строк…», читает Автор: 

 

Мелким шрифтом в восемь строк

Про арест на долгий срок,

Про ежовщину и пытки,

Про побега две попытки,

Про поимку и битье,

Про дальнейшее житье

С позвоночником отбитым –

Сухо, коротко, петитом.

 

 19  сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «Смертных можно ли стращать…», читает Автор:

 

Смертных можно ли стращать

Их бы холить и прощать,

Потому, что время мчится

И придется разлучиться.

И тоски не избежать.

Смертных можно ль обижать,

Изводить сердечной мукой

Перед вечною разлукой?

  

18 сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «Первее первого, первее / Адама, первенец, птенец…»,

читает Автор: 

 

Первее первого, первее

Адама, первенец, птенец,

Прими, не мучась, не робея

Небесной радуги венец.

Живи, дыши. Твоё рожденье,

Как наважденье, как обвал.

Тебе – снегов нагроможденье,

Тебе – листвы осенней бал,

И птичьи песни заревые,

И соло ливня на трубе,

И все приёмы болевые,

Что испытают на тебе.

 

 17 сентября 2013 г.

 

Лариса Миллер «Нам август, уходя, позолотил пилюлю…», читает Автор:

 

Нам август, уходя, позолотил пилюлю:

Позолотил листву, скользнул лучом по тюлю

В распахнутом окне, прошелестел садами,

И одарил сполна сладчайшими плодами,

Чтоб мы вкусили миг разлуки горько-сладкий;

Позолотил строку в исписанной тетрадке,

Где маются слова, тире и запятые

В попытке удержать мгновенья золотые.

  

16 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «Высота берётся слёту…», читает Автор:

 

Высота берётся слёту.

Не поможет ни на йоту,

Если ночи напролёт

До измоту и до поту

Репетировать полёт.

 

Высота берётся сходу.

Подниматься к небосводу

Шаг за шагом день и ночь –

Всё равно, что в ступе воду

Добросовестно толочь.

 

Высота берётся сразу.

Не успев закончить фразу

И земных не кончив дел,

Ощутив полёта  фазу,

Обнаружишь, что взлетел.

  

15 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «Слово – слеза, но без соли и влаги…», читает Автор:

 

Слово – слеза, но без соли и влаги.

Слово – огонь, не спаливший бумаги.

Слово условно, как поза и жест:

Любят и гибнут, не сдвинувшись с мест.

Слово надежды и слово угрозы

Точно скупые античные позы…

Дело зашло за порог болевой.

Вот и свидетельство боли живой:

Десять попарно рифмованных строчек

С нужным количеством пауз и точек.

  

14 сентября 2013 г.

 

                  Мише Кукулевичу

 

Что ж, будем дальше умолять

Упёртых и неумолимых,

И будем дальше утолять

Печали душ неутолимых,

Пытаясь миг приворожить

Шальной, утешить безутешных.

А чем ещё дышать и жить,

Скажите, на широтах здешних?

                                    2013

 

Я сообщу вам потрясающую весть:

Я неотъемлемая часть всего, что есть,

И без меня здесь – никуда, ну никуда,

Я здесь нужна почти, как воздух и вода,

И я, уйдя, могу вам это доказать,

Но не решаюсь вас так страшно наказать.

                                                   2013 

 

Я в кино когда ходила,

То всегда понять пыталась,

Где там «вражеская» сила

И кому за что «досталось»,

За кого болеть там надо

И кому грозит опасность.

Просвещала мама чадо

И во стих про обиженного всё вносила ясность.

А внести её так просто

Было в светлый мир тогдашний.

Людям маленького роста

Было в нём совсем не страшно.

Ведь о нас же думал Сталин

Неотступно и упрямо.

Воспаление миндалин

Мне тогда лечила мама.

Приходила к нам врачиха

Очень добрая, седая,

А потом исчезла тихо.

Я ждала её, гадая –

Ну куда она девалась –

И она, и та соседка,

Что красиво одевалась,

Щебетала: «Здравствуй, детка».

                                    2013

 

Мы уедем, а дятел всё будет стучать,

Мы уедем, а яблоня будет скучать,

И осыпятся флоксы в досказанной сказке

На покинутом нами садовом участке.

 

Ну, а может, едва мы уедем, тотчас

Здесь как раз и начнётся неслыханный сказ,

И волшебное что-нибудь с садом случится,

И куда-нибудь дятел, стуча, достучится.

 

И, наверное, даже здесь только и ждут,

Чтоб уехали мы, не маячили тут.

И сезон не закрыт, а едва только начат,

И сентябрь дождливый от радости плачет.

                                                    2013

О ТОМ, О СЁМ:

«ПОВЕРХ ЗЕМЛИ МЯТУТСЯ ТЕНИ»

Марина Тарковская. Осколки зеркала. – «Дедалус». М. 1999.

Слово, постоянно приходившее на ум, когда я читала книгу Марины Тарковской “Осколки зеркала” – корни. Корни, которые столько раз безжалостно выкорчёвывались из нашей несчастной российской почвы. Корни, без которых жизнь скудна и убога, если вообще возможна. Первая же глава книги называется “Родословная”. Марина помнит, что в их доме, хранился пергамент, на котором тушью было нарисовано генеалогическое древо Тарковских. Впоследствии пергамент куда-то исчез, затерялся, и ей, задумавшей восстановить семейную родословную, пришлось проделать огромную работу, поездить по разным городам, порыться в архивах и поискать тех, кто ещё мог что-то вспомнить и рассказать о давно ушедших временах.

Книга состоит из коротких глав, где воспоминания самой Марины – дочери поэта и сестры режиссёра – перемежаются документальными свидетельствами. Следуя за автором, мы попадаем из одной эпохи в другую, из военных сороковых – в совсем далёкий 1885 год, когда арестованный за “преступную” деятельность и помещённый в одиночку народоволец Александр Карлович Тарковский (отец поэта) пишет по-французски отчаянное девятнадцатистраничное письмо Виктору Гюго: “Я надеюсь, что голос, который взывает к Вам из далёкой России, найдёт в Вашем лице внимательного слушателя. Спасите меня, г. Гюго”. Конечно же, письмо до адресата не дошло, оно было пронумеровано и подшито к делу.

А вот ещё одно письмо Александра Карловича. На нём стоит дата 14-27 сентября 1919 года. Это письмо почти полностью ослепший старик продиктовал своей жене Марии Даниловне. Письмо обращено к горячо любимому пятнадцатилетнему сыну Валерию, который, с головой уйдя в революцию, участвовал на стороне красных в боях против банд атамана Григорьева. О, как хотел отец, которому политика испортила жизнь, охладить революционный пыл сына, как они с матерью боялись за него, как молили Бога спасти и сохранить их Валю: “Мой Валюся, мой дорогой мальчик, дорогой, незабвенный… Я верю, что ты придёшь, я всё жду момента, когда ты постучишь в ставню и войдёшь в комнату, исхудалый, измученный, оборванный и голодный… И моя последняя просьба в том, чтобы, вернувшись к нам, ты больше не уходил, чтобы душою и сердцем ты был всегда с нами, чтобы любовь сковала всех нас неразрывной цепью, которой ты и не хотел бы никогда разрывать. Я, быть может, скоро умру. Мне нечего завещать тебе, кроме богатой любви да исстрадавшегося сердца…”. Когда писалось это письмо, сына Валерия уже не было в живых. Прикрывая отход красноармейского отряда, изрешеченный пулями подросток погиб в мае того же года. Произошла катастрофа, от которой родители так никогда и не оправились.

Брата старшего убили

И отец уже ослеп,

Всё имущество спустили,

Жили, как в пустой могиле,

Жили-были, воду пили

И пекли крапивный хлеб.

 

Мать согнулась, постарела,

Поседела в сорок лет

И на худенькое тело

Рвань по-нищенски надела;

Ляжет спать – я то и дело:

Дышит мама или нет?

За главой, посвящённой неизданной в 46-м году книге Арсения Тарковского, следует глава, названная “Первый брак Александра Карловича”. За рассказом о детстве Андрея “`Расшибалка` и футбол” идёт рассказ о предках с материнской стороны “Дубасовы, Пшеславские, дед Коженевеский”. Всё перемешано, как гены предков в крови потомков. Всё переплетено, как корни того старого вяза, под которым кто-то сфотографировал маленького Андрея с мамой в 33-м году.

Рассматриваю фотографии, помещённые в конце книги: город Юрьевец на Волге, где у бабушка гостили маленькие Марина и Андрей, начальная школа, где они учились, послание Андрея, только что научившегося писать “по-письменному”, другу семьи Льву Горнунгу, дом в Елисаветграде, где родился и провёл свои юные годы Арсений Тарковский, детские фотографии двух братьев Арсения и Вали, руины дома на Щипке, где жили в детстве Андрей и Марина, остаток лестницы, ведущей в небо, снимки, сделанные в Завражье, которые помогли Андрею во время съёмок “Зеркала”. Лица, лица, лица – молодые, старые, торжественные, весёлые… “Тот жил и умер, та жила/ И умерла, и эти жили/ И умерли; к одной могиле/ Другая плотно прилегла…/ Поверх земли мятутся тени/ Сошедших в землю поколений…”.

В книге нет ничего чужеродного и случайного. Она – единый организм. Взяв её в руки и вглядевшись в название, напечатанное на обложке, мы увидим как сквозь буквы в слове “осколки” проступают лица тех, кто населяет книгу. На первом форзаце - фотография дома на Щипке. На последнем – туманный снимок ныне не существующего хутора Горчакова, где Марина и Андрей жили в далёком детстве. Когда снималось “Зеркало”, приблизительно на том же месте был построен макет этого дома. В издании книги принимал участие друг семьи, автор документальных фильмов об Арсении и Андрее Тарковских Вячеслав Амирханян, корректорскую работу делала Белла Меклер, которая когда-то работала в типографии вместе с матерью Андрея и Марины Марией Ивановной Вишняковой, считавшей Беллу своей духовной дочерью. Книгу предваряет предисловие замечательного режиссёра Юрия Норштейна, написанное в форме письма Марине: “Ищущий в книге семейных тайн, выставленных для аппетита читателей, разочаруется. Если есть сокрытое, то по велению таинства исповеди”. Марина ничего не приглаживает и не спрямляет. Андрей и Арсений Тарковские – люди сложные и противоречивые. Тем, кто с ними соприкасался, они приносили не только радость, но и страдание. “Твой отец и твой брат не могли не мучиться совестью. Без этого фермента вообще не может быть искусства. – пишет Норштейн. - Для нас тайна, как отзовётся в нашем составе жизнь близких. Посредством искусства мы возвращаем наши долги прежде всего дорогим нам именам”.

Жизнь меня к похоронам

Приучила понемногу.

Соблюдаем, слава Богу,

Очерёдность по годам.

Но ровесница моя,

Спутница моя былая,

Отошла, не соблюдая

Зыбких правил бытия.

..……

В морге млечный свет лежит

На серебряном глазете,

И за эту смерть в ответе

Совесть плачет и дрожит.

Эти, как и многие другие строки Арсения Тарковского, дочь поэта приводит в своей книге. Её мемуары не из тех, при чтении которых забываешь о главном – о том, что речь идёт о художнике, о творце.

Книга состоит из коротких глав, из маленьких сюжетов, выхваченных памятью из небытия. Вот названия некоторых из них: “Калоши”, “Пальто на ватине”, “Пуговицы”, “Шуба”, “Брошка – паук”, “Бирюзовые серьги”. Что можно увидеть в эпизодах, связанных с какой-то шубой или брошкой? Оказывается, многое. Потому что вещи – они тоже живые, у них есть душа, память, судьба, корни. Они влияют на нас, а мы – на них. “Я очень люблю вещи. - пишет Марина, - Но не потому, что они приносят пользу или имеют определённую цену. Я люблю вещи за то, что они связаны с дорогими мне людьми. Вещь, соприкоснувшись с человеком, хранит его тепло и от этого сама становится почти одушевлённой”. Но человек может предать вещь, сделать ей больно и даже уничтожить. Так при переезде в тесную малогабаритную квартиру пришлось убить старый зеркальный шкаф. “Мы его убивали, а он не хотел умирать. Он мог прожить ещё лет триста: ведь он был на редкость прочно сделан уважающим себя столяром-краснодеревщиком…”. В этом крохотном эпизоде вся наша история. Здесь и вынужденное предательство, и убогий, жалкий быт, в котором нет места вещам, рассчитанным на долгую и устойчивую жизнь, здесь и насилие, совершаемое поневоле, и боль, и жалость. Обо всём этом написано языком простым и прозрачным, без нажима и точек над i. Проза Марины Тарковской старомодна в самом лучше смысле этого слова. Старомодна своим целомудрием и отсутствием суетного желания понравиться. Автор озабочен лишь одним - тем, чтоб сохранить в слове, не дать пропасть тому, что помнит, чему была свидетелем.

Жизнь, которую она описывает, густо населена людьми, предметами, растениями, разной живностью. Всё имеет свой характер, свою историю, свои имена, цвета, запахи, свойства: пуговицы, которые девочка любила перебирать в детстве, краски, которыми рисовал подросток Андрей. “Какие завораживающие названия – “парижская синяя”, “марс коричневый”, “сиена натуральная”, “киноварь”, “Земля зелёная”! Тюбики были свинцовые, наполовину выжатые, помятые. Из них Андрей по чуть-чуть выжимал драгоценную краску.” Как дивно звучит это “по чуть-чуть”! Произнесите его, пощупайте губами. Или прочтите вслух вот это: “Вера Ивановна… прислала баночку крыжовенного варенья и нитку сухих опят”. Простые слова. В них нет ничего, кроме чистоты звучания, первозданности, от который мы, к сожалению, потихоньку отвыкаем и которую перестаём воспринимать.

“Живите в доме – и не рухнет дом”, - писал Арсений Тарковский. Марина сумела обжить не один, а сразу несколько домов: и на Щипке, и в Битюгове, и в Юрьевце. Они не рухнут пока, их помнят.

1999

13 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «Жить сладко и мучительно…», читает Автор:

 

Жить сладко и мучительно,

И крайне поучительно.

Взгляни на образец.

У века исключительно

Напористый резец,

Которым он обтачивал,

Врезался и вколачивал,

Врубался и долбил,

Живую кровь выкачивал,

Живую душу пил.

 

 12 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «То облава, то потрава…», читает Автор:

 

То облава, то потрава.

Выжил только третий справа.

Фотография стара.

A на ней юнцов орава.

Довоенная пора.

Что ни имя, что ни дата –

Тень войны и каземата,

Каземата и войны.

Время тяжко виновато,

Что карало без вины,

Приговаривая к нетям.

Хорошо быть справа третьим,

Пережившим этот бред.

Но и он так смят столетьем,

Что живого места нет.

 

11 сентября 2013 г.

 

                             Маме

 Прости меня, что тает лёд.

Прости меня, что солнце льёт

На землю вешний свет, что птица

Поёт. Прости, что время длится,

Что смех звучит, что вьётся след

На той земле, где больше нет

Тебя. Что в середине мая

Все зацветёт. Прости, родная.

 

Безумец, что затеял?!

Затеял жить на свете.

И кто тебе навеял

Блажные мысли эти?

Затея невозможна.

Почти невыполнима.

Любая веха ложна,

Любая данность мнима.

Скажи, тебе ли впору

Раздуть под ливнем пламень,

И на крутую гору

Вкатить Сизифов камень,

Того, кто всех дороже,

Оплакивать на тризне?

И ты воскликнул: "Что же

Бывает кроме жизни?"

 

10 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «А чем здесь платят за постой…», читает Автор:

 

А чем здесь платят за постой,

За небосвода цвет густой,

За этот свет, за этот воздух

И за ночное небо в звездах?

Все даром, говорят в ответ,

Здесь даром все: и тьма, и свет.

А впрочем, говорят устало,

Что ни отдай, все будет мало.

 

 9 сентября 2013 г.

 Лариса Миллер «Когда отчётливы приметы…», читает Автор:

 

Когда отчетливы приметы

Того, что стар и одинок,

Пиши чеканные сонеты,

Сонетов царственный венок.

 

Когда дела идут к закату

И руки скованней в кистях,

Играй воздушную сонату

Прозрачной формы в трех частях.

  

8 сентября 2013 г.

Лариса Миллер «А на экране, на экране…», читает Автор:

 

A на экране, на экране

И жизнь, и смерть; и слез, и брани

Поток; и лес воздетых рук,

Но нету звука. Дайте звук.

О, неисправная система:

Беззвучно губят, любят немо.

Как в неозвученном кино,

Стучу в оглохшее окно,

Зову кого-то и за плечи

Трясу, не ведая, что речи,

Что дара речи лишена,

И вместо зова — тишина.

  

7 сентября 2013 г.

 

Ну что, судьба, какие планы?

А, впрочем, я люблю туманы

И всяческие миражи,

Из высей, где царят стрижи,

Хочу добыть немного праны,

Чтобы и дальше не лишать

Себя возможности мешать

Со снами явь, и чтоб веками

Легко туманами, шелками

Небес струящихся дышать.

                              2013 

 

А теперь о погоде,

О коротком дожде,

Синеве в небосводе,

Полуночной звезде

И о лучике ломком,

Что спустился с небес

В мир, где души – потёмки

А судьба – тёмный лес.

                         2013

 

Как всё устроено забавно!

Дни то бегут, то ходят плавно,

То снегопад, то листопад,

То чистый рай, то сущий ад,

То на седьмом витаешь небе,

То на воде сидишь и хлебе,

То – хоть с Создателем судись,

А то - хоть заново родись.

                            2013

 

Ты говоришь – здесь ад кромешный?

Не делай вывод столь поспешный,

Дождись ещё одной зари,

Ну а потом уж говори.

А вдруг она все муки эти

Совсем в другом представит свете,

А вдруг в предутреннем луче

Всё зазвучит в ином ключе?

                                 2013

 

О ТОМ, О СЁМ:

«А ЖИЗНЬ ВСЁ ТЫЧЕТСЯ В АЗЫ»

Леонид Аронзон. Смерть бабочки. – «Гнозис-пресс» - «Дайамонд-пресс».

Москва-Лондон. 1998

Имя питерского, вернее, ленинградского поэта Леонида Аронзона, погибшего в возрасте 31-го года в 70-м году, я впервые услышала не в России, а в Лондоне от английского переводчика Ричарда Маккейна. По всему было видно, что Маккейн влюблён в поэзию Аронзона: он то и дело цитировал его строки и упоминал его имя в разговоре. Ричард переводил стихи Аронзона более двадцати лет – с тех самых пор, как узнал о нём от своих друзей Аркадия Ровнера и Виктории Андреевой. При жизни Аронзон не напечатал ни строки. В новые времена вышли два его сборника – в 90-м и 94-м. Только что изданная книга “Смерть бабочки” с параллельными переводами на английский Ричарда Маккейна, пожалуй, самое полное собрание стихотворений поэта.

Леонид Аронзон – “пограничник”: он существует “на границе счастья и беды”, тоски и праздника. Он будто сидит у костра, чувствуя жар лицом и холод спиной. Слова “счастье, рай, праздник, свет, красота” звучат в его стихах несметное количество раз, но почти всегда в паре с антонимами:

На груди моей тоски

зреют радости соски...

________

Чересчур, увы, печальный,

Я и в радости угрюм...

________

Хандра ли, радость - всё одно:

кругом красивая погода!

Аронзон - “пограничник” ещё и потому, что живёт на границе бытия и небытия, близость которого ощущает постоянно (не отсюда ли такое острое чувство жизни).

Напротив звёзд, лицом к небытию,

обняв себя, я медленно стою.

________

Жить, умереть - всё в эту ночь хотелось!

Но ночь прошла, и с ней её краса.

Если в августовскую ночь 67-го года, когда были написаны эти строки, поэт выбрал жизнь, то в октябрьскую ночь 70-го выбрал смерть (или она его выбрала). Произошло это в горах под Ташкентом, куда он уехал отдыхать и путешествовать. Уехал не один, а с женой, которой посвящены все его стихи о любви: “Красавица, богиня, ангел мой, / исток и устье всех моих раздумий...”. В ту роковую ночь жены рядом с ним не было. В одиночестве бродя по горам, он наткнулся на избушку пастуха, где обнаружил охотничьё ружьё. Выйдя из избы, Аронзон застрелился. По свидетельству хорошо знавшей его Ирины Орловой, этот выстрел не был актом отчаяния, скорее экспериментом, желанием слегка себя ранить, чтоб почувствовать, как это бывает. Рана оказалась смертельной. “Просто в тот день в горах было очень красиво”, – заключает свои воспоминания Ирина Орлова.


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Вера православная - Душеполезные поучения преподобного
Что подарить крестным детямСтих если мужчина уезжаетКак поздравит подругу с днем рождения текстОтвет на приглашение к дню рожденияСтих для самой любимой женщине


Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного Стих про обиженного


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ